Вячеслав Корнев (vvkornev) wrote in ru_childfree,
Вячеслав Корнев
vvkornev
ru_childfree

Categories:

ДЕТИ (экзистенциально-феноменологический анализ проблемы)

Этот материал был написан год назад, задолго до того, как я узнал о движении чайлдфри. Я не спешу присоединиться к данному сообществу, но мне интересны были бы отклики по ту и по эту сторону баррикады.


ДЕТИ

А почему собственно дети – это некая неоспоримая ценность? Попробуй только, выскажись о детях критично – сразу уподобишься записному остряку Солёному из чеховской пьесы «Три сестры»:

Наташа (Соленому). Грудные дети прекрасно понимают. «Здравствуй, говорю, Бобик. Здравствуй, милый!» Он взглянул на меня как-то особенно. Вы думаете, во мне говорит только мать, но нет, нет, уверяю вас! Это необыкновенный ребенок.
Соленый. Если бы этот ребенок был мой, то я изжарил бы его на сковородке и съел бы. (Идет со стаканом в гостиную и садится в угол.)
Наташа (закрыв лицо руками). Грубый, невоспитанный человек!

Но что, если все-таки не побояться и грубо так, резко рубануть с плеча правду-матку? Держите меня, не то скажу: дети ужасны! Ребенок – это карманный монстр, это кошмар, который всегда с вами, это добровольный ад. В самом тривиальном виде – это победа физиологии над культурой, генетики над сознанием, это пара-тройка десятков лет молодой жизни, разменянная на реализацию инстинкта продолжения рода, на родительские неврозы и несбывшиеся надежды. А в худшем варианте – это клиническая педофилия, слепая и ревнивая влюбленность в собственный  дубликат. В том и другом случаях, особенно ценится способность ребенка зеркально отражать физические и психические данные своих родителей. Вырастить подобное себе явление и пристроить его в занимаемую родителем социальную нишу (такова традиция семейных кланов, когда в кинематограф ломятся бездарные дети достойных в прошлом актеров, а наследственные чиновники или дельцы стройными колоннами шагают в запланированное еще с пеленок благополучное будущее) – это стандартный обывательский ответ на роковой экзистенциальный вызов. Проще говоря, это алиби самого существования обывателя, его решение проблемы смысла жизни, психологическая страховка. Оставить после себя и на своем месте еще один генетический экземпляр – значит, как говорят мещане, «продолжить ниточку» самой природы, не дать ей оборваться. В этой вечной отсрочке («я этого не добился, добьешься ты» – поучает родитель ребенка, перекладывая на его плечи собственную несостоятельность, свою непрожитую экзистенцию) формализуется самая ходовая иллюзия человеческого бессмертия. Но бесконечность такого типа может быть названа именно «дурной бесконечностью» (это не ругательство, а принятый философский и математический термин): такой характер приобретает «вечный ход» в шахматах, замкнутая на самой себе «лента Мебиуса», логическая тавтология. Такова и обывательская риторика само-отсылки: жить чтобы жить, дети для других детей (уже в детском саду и начальных классах школы ребенок усваивает гендерную роль будущего отца или матери, и этот первичный опыт закладывает весь фундамент его мировоззрения). Сначала бессознательное копирование формата родительских отношений, игра в «дочки-матери», миниатюрные «киндер-кирхен-кюхен», потом с круглыми глазами замуж, как только станет можно – сразу после школы или на последних курсах университета. Наконец готова еще одна плодоносящая мещанская ячейка; теперь пойдут свои уже настоящие, не кукольные, дети, а там – дети детей. Тихая покойная радость чеховской Душечки…

В «Символическом обмене и смерти» Жан Бодрийар говорит о подлинной завороженности современного общества генетической теорией: ««генезис симулякров» обретает сегодня свою завершенную форму именно в генетическом коде» [1, с. 126.]. Ген, по Бодрийару, - это модель идеального цикла, это неуязвимая, научно и политически обоснованная тавтология. Здесь окончательно снимается вопрос о самой необходимости репродуцирования копий: ведь так положено самой природой, «так доказано учеными». В генетическом круговороте вещества, где человек и животное выполняют одну и ту же «высшую» функцию продолжения жизни, уже никто не спрашивает: зачем это собственно нужно, к чему бесконечно крутить маховик природной эволюции? Смысл отдельной жизни, смысл человеческой истории, нравственные или эстетические референции любого конкретного человеческого поступка – все это уже не имеет значения. «Так нужно», «такова природа вещей», «таковы законы науки» – т.е. все решено за нас. Просто тяни свою лямку, отдай обществу долги, не забудь посадить дерево, построить дом и вырастить ребенка. Не двигайся против течения, не озадачивайся лишними вопросами. Победившая своих конкурентов парадигма – «научная» теория ДНК окончательно укрепляет современную особь в правильности такого закольцованного мышления. Природная эволюция побеждает человеческую историю, имманентное вытесняет трансцендентное, средство устраняет вопрос о целях:

Диалектической эволюции больше нет, жизнь регулируется дисконтинуальной недетерминированностью генетического кода – телеономическим принципом: цель не полагается в итоге (итога вообще нет, как нет и причинной обусловленности), а наличествует изначально, зафиксированная в коде. Как видим, здесь все то же самое: просто порядок целей уступает место игре молекул, а порядок означаемых – игре бесконечно малых означающих, вступающих только в случайные взаимоподстановки. Все трансцендентные целевые установки сводятся к показаниям приборной доски [1, с. 129.].

По Бодрийару, успех генетической теории можно объяснить, помимо прочего, ее политической ангажированностью. Обществу потребления не нужен качественный прогресс, революции, моральные или философские референции. Ему достаточно количественного роста: увеличения прибыли с продаж, информационного бума, «удвоения ВВП» и т.п. Поэтому модель генетической эстафеты становится для него идеальным оправданием статики и репрессивности существующих порядков:

В ходе бесконечного самовоспроизводства система ликвидирует свой миф о первоначале и все те референциальные ценности, которые она сама же выработала по мере своего развития. Ликвидируя свой миф о первоначале, она ликвидирует и свои внутренние противоречия (нет больше никакой реальности и референции, с которой ее можно было бы сопоставлять) – а также и свой миф о конце, то есть о революции [1, с. 130.].

Впрочем, даже не вникая в такие сложные проблемы, можно заметить, что система взаимных отсылок «родители–дети» – это матрица принудительной и герметичной коммуникации, напоминающей фактуру садомазохистской связи. Не случайно так агрессивно социальное давление на еще не проникшихся семейными заботами индивидуумов – что выражается и в репрессивных государственных мерах (например, в налоге на бездетность), и в своеобразном «заговоре женатых»: бесчисленных попреках, «подначиваниях» и провокациях женатых в адрес холостых. Само существование безбрачных и бездетных непереносимо для уже клонировавших себя мещан. Это настоящий вызов их системе ценностей, это удар по устоявшемуся «порядку вещей». Поэтому в гоголевской «Женитьбе» Кочкареву совершенно невыносима освобожденная от семейного бремени ленивая свобода Подколесина:

Кочкарев. Ну, ну... ну не стыдно ли тебе? Нет, вижу, с тобой нужно говорить сурьезно: я буду говорить откровенно, как отец с сыном. Ну посмотри, посмотри на себя внимательно, вот, например, так, как смотришь теперь на меня. Ну что ты теперь такое? Ведь просто бревно, никакого значения не имеешь. Ну для чего ты живешь? Ну взгляни в зеркало, что ты там видишь? глупое лицо – больше ничего. А тут, вообрази,  около тебя будут ребятишки, ведь не то что двое или трое, а, может быть, целых шестеро, и все на тебя как две кайли йоды. Ты вот теперь один, надворный советник, экспедитор или там начальник какой, бог тебя ведает, тогда, вообрази, около тебя экспедиторчонки, маленькие такие канальчонки, и какой-нибудь постреленок, протянувши ручонки, будет теребить тебя за бакенбарды, а ты только будешь ему по-собачьи: ав, ав, ав! Ну есть ли что-нибудь лучше этого, скажи сам?
Подколесин. Да ведь они только шалуны большие: будут все портить, разбросают бумаги.
Кочкарев. Пусть шалят, да ведь все на тебя похожи – вот штука.
Подколесин. А оно, в самом дело, даже смешно, черт побери: этакой какой-нибудь пышка, щенок эдакой, и уж на тебя похож.
Кочкарев. Как не смешно, конечно, смешно. Ну, так поедем.

Зато сколько веселого злорадства вызывает затем у семейных символическая гибель еще одного независимого субъекта – добро пожаловать в наш клан! Допрыгался, добегался, дорогой! А мы что говорили! 

Но, конечно, сказанное касается в основном проблемы отношения взрослых к детям, но не последних. Однако так ли ангелоподобны и сами дети?

Прочитав в свое время «Элементарные частицы» Мишеля Уэльбека, я лишний раз убедился в том, что возможность счастливо миновать травматичный мир детства очень мало связана с условиями родительского или школьного воспитания. Можно понять граждан, жалующихся на педагогический формализм советской школы или на распущенность новорусской образованщины. Но стоит вспомнить хотя бы популярную метафору школы-мясорубки из фильма А. Паркера «Стена», чтобы понять истинно интернациональный характер проблемы. Впрочем, дело здесь не в квалификации или порядочности учителей (им за мужество ежедневного общения с детьми в любом случае можно ставить гранитную стелу), а в принципиальной деструктивности самой детской психики.

Что вообще представляет собой ребенок на той стадии, когда он уже перестал быть бестолковой розовой присоской, но еще не превратился хотя бы в полуфабрикат для будущего человека? Это – увеличительное стекло для всех мыслимых пороков и немногих трудно прививаемых достоинств. Детская жестокость не идет ни в какое сравнение с взрослой, поскольку у ребенка просто отсутствуют тормозные колодки, до предела ослаблен принцип реальности. Вот, для иллюстрации типологическая выдержка из «Элементарных частиц»:

Брюно наклоняется над раковиной умывальника. Сбрасывает пижамную курточку. Его белый маленький живот сморщился, прижатый к фаянсу раковины. Ему одиннадцать лет. Он хочет почистить зубы, как делает это каждый вечер. Он надеется, что его туалет обойдется без неприятностей. Тем не менее Вильмар тут как тут, приближается, пока еще один, и толкает Брюно в плечо. Он начинает отступать, дрожа от страха; он примерно знает, что сейчас будет. «Отстань…» – слабо бормочет он.
Подходит Пеле. Этот низкоросл, коренаст, чрезвычайно силен. Пеле с размаху влепляет Брюно пощечину, тот плачет. Потом они толкают его на пол, хватают за ноги и тащат волоком. Возле уборной они срывают с него пижамные штаны. Член у него маленький, еще детский, растительности совсем нет. Они вдвоем дергают его за волосы, заставляя открыть рот. Пеле тычет ему в лицо сортирной шваброй. Он чувствует вкус дерьма. Он вопит.
Подходит Брассер; ему четырнадцать, он старший из шестиклассников. Он достает свой член, который кажется Брюно огромным, толстым. Он становится над ним и писает ему на лицо. Вчера он заставил Брюно сосать ему член, а потом лизать его зад; но нынче вечером он не этого хочет. «Клеман, у тебя хер совсем голый, – говорит он, издеваясь, – надо его побрить, чтоб волосы лучше росли…» Другие по знаку своего вожака обмазывают член мальчика кремом для бритья. Брассер раскрывает лезвие бритвы, примеривается. От страха Брюно обкакивается.

Кстати, в «Заводном апельсине» Э. Бёрджеса – другом знаменитом исследовании феномена насилия – патологическому Алексу, как и Брассеру, тоже 14 лет. Многим этот роман знаком и по одноименному фильму С. Кубрика. Там Алекса состарили ровно вдвое, поскольку его играет 28-летний Малкольм Макдауэлл. Может быть, Кубрик просто перестраховался, снимая рискованную картину по скандальнейшему источнику? Интересно, как бы смотрелась киноверсия «Заводного апельсина», играй там действительно 14-летний подросток?..

Детский писатель Даниил Хармс (конечно, теперь его перевели в писатели взрослые, но суть дела от этого не меняется) бесцветным языком описывал стандартные «случаи» из сферы такого инфантильного опыта, в духе: «А что если Козлову ногу оторвать?» В этой невинной посылке причина многих трансгрессивных экспериментов ребенка. Оторвать руки и ноги кукле, «обезлапить» какое-нибудь насекомое, повесить на чердаке кошку – все это первые звенья в цепи удивительных детских открытий мира.

Конечно, взрослая деструктивность тоже имеет тенденцию переходить в самые чудовищные формы и чаще заканчивается физической гибелью испытуемых, но кто знает, чем разрешались бы обычные школьные пытки в действительно бесконтрольных ситуациях? А, кроме того, как показывает практика, приоритетной психологической характеристикой взрослого убийцы или маньяка является именно инфантилизм. Психология обиженного на мир ребенка – это стандартный катализатор злокачественной взрослой агрессии. Лучшее подтверждение тому – бестолковое блеяние и жалкий вид приговариваемых к суровым мерам на судебных процессах садистов. В такой момент это действительно лишь пойманный с поличным и затравленный ребенок, юлящий, трусливый и воровато оглядывающийся на своих подельников. Круг замыкается, когда насильник попадает в тюрьму или колонию, где его ожидает уже знакомая атмосфера школьного беспредела с теми же детскими категориями опускания или стукачества, с той же первобытной робостью перед волей стадного коллектива и его безжалостного вожака.

Но синдром детской или инфантильной жестокости – это не единственное родимое пятно современного общества. При этом подчеркну, что речь идет именно о современности, поскольку гибельная для ребенка стратегия слепой безмерной влюбленности в свое чадо (что, понятно, стимулирует все возможные формы инфантилизма) не всегда была педагогической доминантой. Например, Ф. Арьес утверждает, что как таковое представление об особом детском состоянии появилось лишь в Новое время. Известно, что в Средние века детей воспринимали лишь как малоразмерных взрослых, не находя никакой самостоятельной ценности в статусе юного полуфабриката. Зато сейчас любое появление матери с ребенком вызывает рефлекторное умиление. Женщины вообще редко могут отказать себе в удовольствии «посюсюкать» с чужим бэби, поинтересоваться тривиальными техническими вопросами, типа «и сколько же нам годиков?». Кстати, сам этот нелепый дискурс, где взрослые, не смущаясь и приторно интонируя, изрекают: «мы выспались», «мы покакали», «нам бы соску» – эти обезличенные обороты фиксируют определенное умственное отклонение самих родителей. К кому относится это «мы», что оно означает? Это похоже на шизоидные механизмы речи и сознания, где нет четкой субъект-объектной дифференциации, где возможно обращение от лица постороннего человека или от неодушевленного предмета.

С этим последним обстоятельством связана бурная инфантилизация всего нынешнего потребительского общества. Воспитательные стимулы для взрослых потребителей и их малолетних отпрысков одни и те же – это возможность обладания престижными вещами и жизненными статусами. Для ребенка обычный праздник сводится к покупке игрушки – именно покупке, а не дару, ибо введение в мир потребления опережает введение в сферу морали, творчества, познания и т.п. Взрослый «инфанс» отличается от малокалиберного только размером своих амбиций и платежеспособностью. Критерии же жизненного успеха и благополучия здесь совпадают: лучшее – это более дорогое, счастье – это обладание всем потребительским набором вещей: дом, дача, машина, бытовая техника и т.п.

В конечном счете, вся социальная стратегия оправдания детства (которая имеет очень слабое отношение к заботе о самих детях) – та же идеологическая самозащита, гарантия воспроизводства системой самое себя. Кроме того, здесь выражается и симптом коллективного комплекса возврата в материнское лоно. В стремлении к первобытному инстинкту, в попытке закупорить себя в семейной ракушке проявляется боязнь собственно человеческой реальности. Это, как в названии известной книги Э. Фромма, «бегство от свободы», синдром явной диспропорции между интеллектуальными и эмоциональными возможностями человека:

Человеческий мозг живет в двадцатом веке; сердце большинства людей - все еще в каменном. Человек в большинстве случаев еще недостаточно созрел, чтобы быть независимым, разумным, объективным. Человек не в силах вынести, что он предоставлен собственным силам, что он должен сам придать смысл своей жизни, а не получить его от какой-то высшей силы [2, с. 6.].

Но проблема все-таки не в выборе между педофилией и педофобией, а в том, что детство, как и любой другой экзистенциальный феномен человеческого бытия вообще не мыслимо в категориях обывательской морали или государственной пользу. Есть только одно детство – мое детство, которое совершенно незаменимо, не продается и не покупается, не воспроизводится и не передается. 

Счастье, что в жизни каждого был такой психологический рай – детство, время, когда ты еще чувствуешь себя бессмертным, неповторимым, центром всех происходящих в мире событий (сам миф о христианском рае или любом другом первоначальном блаженстве человечества можно интерпретировать как культурную память о детстве). Плохо, однако, что этот опыт является ныне объектом политэкономических манипуляций (как, например, в большинстве рекламных роликов, спекулирующих на социальном инфантилизме, эксплуатирующих первичные детские фиксации на сосании, жевании, развлечении и т.п.) и приоритетом обывателя. Ведь благо еще и в том, что мы не задерживаемся надолго на этом комфортном, но каком-то животном состоянии счастья. Главная цель этого этапа жизни – вырасти из заготовки в человека, не стать дебилом, скотиной, маньяком, человеком-овощем. Коэффициент риска в таком предприятии необычайно высок. Характерно, что мудрые люди обычно отвергают гипотетическую возможность испытать свою судьбу заново. Например, М.К. Мамардашвили пишет:

Я хочу повторить блаженного Августина, который говорил, что его ужас охватывает при одной только мысли, что он снова может оказаться молодым. И я действительно ни за что не хотел бы, чтобы мне было сейчас 17 лет. Снова подвергнуться риску и не попасть на путь – даже если я заблуждаюсь, что попал на верный путь. Нет, снова начать жизнь я не хотел бы. Уж слишком она невнятна. [1, с. 65.].

Я тоже решительно отвергаю идею о такой перезагрузке человеческой жизни. Особенно невыносимым был бы повторный старт в нынешнем пошлом времени. Полпроцента вероятности, что растущий в этом потребительском сиропе ребенок станет чем-то большим, чем просто механизмом по зарабатыванию и растрате денег. Лично я не стал бы играть в такую лотерею.

 Примечания:

1. Бодрийяр Ж. Символический обмен и смерть. М., 2000.
2. Фромм Э. Бегство от свободы. М., 1990.
3. Мамардашвили М.К. Как я понимаю философию. М., 1990.

Tags: Почитать(3), Философское(5)
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 50 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →